​Отрывок из книги Адольфа Лооса «Почему мужчина должен быть хорошо одет»

С предисловием шеф-редактора журнала «Теория моды» Людмилы Алябьевой специально для Strelka Magazine.

Фото: Глеб Леонов / Институт «Стрелка»

В издательской программе Института «Стрелка» Strelka Press запускается малая серия — это яркие тексты-манифесты о городе и городской культуре, написанные в XX веке, но никогда не переводившиеся на русский язык и не издававшиеся. Первыми изданиями стали эссе Адольфа Лооса и Льюиса Вирта «Урбанизм как способ жизни». В планах издать ещё семь книг, среди которых: «Исчезающий город» Фрэнка Ллойда Райта, «Город» Макса Вебера, «Новый дух в архитектуре» Ле Корбюзье и другие важные для архитектурного сообщества эссе.

Strelka Magazine публикует отрывок из эссе «Почему мужчина должен быть хорошо одет» с предваряющим его комментарием Людмилы Алябьевой.

Людмила Алябьева, российский филолог, культуролог и редактор научно-теоретического и культурологического журнала «Теория моды»:

«Сборник эссе архитектора Адольфа Лооса, объединённых названием „Почему мужчина должен быть хорошо одет“, по сути представляет собой гимн современности, функциональности и осмысленности во всех областях дизайна, будь то костюм, стул, шляпа или солонка. Лоос — автор известного трактата „Орнамент и преступление“ (1908), в котором он проповедует отказ от орнамента и, в частности, замечает: „С развитием культуры орнамент на предметах обихода постепенно исчезает... Подлинным величием нашего времени является именно то, что оно уже неспособно придумывать новые орнаментации. Мы преодолели орнамент; мы научились обходиться без него. Скоро улицы наших городов засияют, как стены из белого мрамора. Города XX века будут столь же ослепительными и просторными, как Сион, священный город, небесная столица“.

Таким же сияющим и лишённым декоративной шелухи видится Лоосу современный мужской костюм, который избавился от всего лишнего, став в XIX веке идеальной униформой занятого делом горожанина. По Лоосу, географическим центром этой новой мужественности стал в своё время Лондон, где адепты нового стиля отказались от вычурности и избыточности прошлого в пользу принципов „корректности“ и „заметной незаметности“, которые проповедовал ещё отец английского дендизма Джордж Браммел. Модернист Лоос, обрушившись с критикой на варварскую чувственность и избыточность современного женского платья, предположил, что аналогичные перемены неизбежно произойдут и в женском гардеробе, когда женщина станет экономически независимой от мужчины, „бархат и шёлк, цветы и ленты, перья и краски окажутся бессильными“, и женский костюм избавится от преступного орнамента и станет походить на мужской. Неудивительно, что Шанель, следуя запросам современниц и предпринявшая (наряду с другими кутюрье своего времени) реформу женской одежды, призналась как-то Сальвадору Дали, что „всю свою жизнь занималась тем, что переделывала мужской костюм в женский: жакеты, причёски, галстуки, манжеты“.

А после прочтения этого сборника становится совершенно понятно, почему именно с главки о Лоосе, убеждённом стороннике и носителе мужского делового костюма и противнике „вычурных и сложносочинённых безделушек“, начинается совсем свежая монография одного из самых известных теоретиков моды Кристофера Бруарда The Suit: Form, Function and Style (2016)».

Адольф Лоос. Похвала современности

Размышляя о минувших тысячелетиях и спрашивая себя, в какое время предпочёл бы жить, я отвечаю: в наше. О, я знаю, бывали, бывали весёлые времена. Та или иная эпоха имела свои преимущества. И возможно, в любое время люди жили счастливее, чем в наше. Но никогда прежде они не одевались так красиво, хорошо и практично.

Одна только мысль, что мне пришлось бы по утрам облачаться в тогу и целый день, целый божий день, не снимая, таскать на себе эту драпировку, могла бы довести меня до самоубийства. Я люблю ходить, ходить, ходить, а если вдруг захандрю, вскакиваю на ходу в трамвай. И хандры как не бывало. А римляне никогда не ходили. Они везде стояли столбом. Но когда я в купальне накидываю простыню и завязываю её узлом, она через пять минут непременно куда-то съезжает. Такой вот я нервный непоседа.

Вы скажете, Возрождение. Очень хорошо. Но в XVI веке мне пришлось бы наряжаться в шёлк и бархат и выглядеть как ярмарочная обезьяна. Нет уж, увольте.

То ли дело мои шерстяные костюмы. Шерсть — исконная одежда человечества. Из неё был соткан плащ Вотана — отца всего сущего. Театральные костюмеры красят его в красный или синий цвет, но то был шотландский плед. А ведь уже тогда встречались чёрные овцы, из чьей шерсти, смешанной с шерстью белых овец, изготовляли первые ткани цвета соли с перцем.

«Горе живописцу, который выражает свою индивидуальность, надевая бархатный сюртук. Такой художник признаёт своё бессилие».

Это исконная, первобытная одежда. Какой путешественник ни испытывал глубокого разочарования на далёких континентах, где он мечтал увидеть живописные наряды туземцев и обманулся в своих ожиданиях. Ведь оборванцы на берегах Тигра и в Чикаго, в Китае и в Капштадте одеты в такие же отрепья, как бродяги у него на родине. И нищий во времена Семирамиды носил ту же униформу, что и нынешний его коллега в захолустном Поземункеле.

Это исконная, первобытная одежда. Наши старые штаны могли бы прикрывать наготу люмпена в любое время, в любой точке земного шара, не внося ни малейшего экзотического оттенка в эпоху или пейзаж. Этот предмет одежды не современен. Он всегда был с нами, сопровождал нас тысячелетиями. Знатные господа прошлых эпох презирали его, глумились над ним самым дурацким и неэстетичным образом. Но для глаза оборванец всегда был и остаётся эстетически притягательным, а Людовик XIV — никогда. Для глаза, я сказал, но не для носа.

Это исконная, первобытная одежда. Её никто не изобретал. Она даже не формировалась. Всегда была с нами, даже в эмбриональные времена человечества. Досталась нам от праматерей.

Это одеяние того, кто духовно богат. Одеяние того, кто самостоятелен. Одеяние человека, чья индивидуальность настолько сильна, что он уже не в состоянии выразить её красками, перьями и изощрённым покроем платья. Горе живописцу, который выражает свою индивидуальность, надевая бархатный сюртук. Такой художник признаёт своё бессилие.

«А англичанин либо спивается, либо капли в рот не берёт. Театр? Шекспир и тот для одного британца — смертный грех, для другого — единственный смысл существования».

Когда англичане захватили мировое господство, они освободились от подражаний обезьяньим нарядам, на которые их обрекли другие нации, и навязали земному шару исконную одежду. Народ Бэкона и Вильгельма Великого, народ Эйвонского Лебедя тысячелетиями хранил верность твиду, старинной шерстяной ткани. И эта форма стала единой, стала униформой, в которой индивид может лучше всего скрыть своё богатство. Стала маской.

Это одежда англичан. Нет в мире другого народа, который может гордиться такими сильными индивидуальностями. Англия — страна, где сильная личность без имущества, бродяга с большой дороги, не изнывает в работном доме, но вызывает интерес и благожелательность окружающих. Где труд — не стыд и позор и тем более не честь и слава. Где каждый может чем-то заниматься или не заниматься. Где каждый волен идти по жизни своим путём. Бродяга с большой дороги — самое героическое проявление сильной индивидуальности. Иметь деньги и не работать — какой в этом героизм? Но тот, кто, не имея денег, идёт по жизни безработным, — герой.

А немцы упёрлись на своём. Пожалуй, Гёте был первым, кто сознательно одевался по-английски, и самая выразительная внешняя характеристика Вертера — его костюм, в котором мы нынче рисуем карикатурного Джона Булля. Но немец и сейчас упрямится. Его индивидуальность всё ещё выражается в странном фасоне одежды, ухищрениях кроя, рискованных галстуках. В душе немцы все одинаковы. Каждый из них ходит нынче на «Тристана», выкуривает за день свои пять сигар, утром идёт на скучную службу, в стандартной ситуации произносит стандартные фразы (спросите у проституток), на сон грядущий выпивает свою порцию пива, за полночь рассказывает анекдоты о коте Микоше, после чего укладывается под бок к жене. Зато он желает оригинально одеваться и презирает стандартность англичан.

А англичанин либо спивается, либо капли в рот не берёт. Театр? Шекспир и тот для одного британца — смертный грех, для другого — единственный смысл существования. Один после близости с женщиной теряет всякий вкус к сексу, другой предаётся самым неслыханным порокам, так что маркиз де Сад отдыхает. И все одеты одинаково.

Англичанин покупает галстук: заверните мне какой-нибудь за такую-то цену на такой-то случай. Немец покупает галстук. То есть ещё не купил, но собирается. Он спрашивает каждого знакомого, где тот приобрёл свой галстук. Он целыми днями бродит по переулку, от одной витрины к другой. В конце концов он берёт с собой приятеля, чтобы тот помог ему сделать выбор. И потом гордится, что увеличил национальный денежный оборот на две марки. За это время англичанин сшил бы пару туфель, написал стихотворение, выиграл целое состояние на бирже, осчастливил женщину (или сделал её несчастной). Пусть чандала, нищий из касты неприкасаемых, щеголяет штанами своего особого покроя. Королевский сын желает гулять по улицам инкогнито.