На площади. В поисках общественных пространств пост-советского города

Оуэн Хазерли

Площадь, используемая для государственных церемониалов, — один из самых демонизируемых архитектурных объектов, отвергнутых современным городским планированием.

Созданные в период «реального социализма» 1920–1980-х, огромные, пронизываемые всеми ветрами площади считаются сегодня бессмысленными пространствами, так как их основная функция — запугивать и подавлять горожан и приезжих своим величием — осталась в прошлом. Однако если площади нужны только власти, почему их так успешно смогли использовать протестные движения? Именно площади становились центром массовых протестов на протяжении последнего столетия, от событий в Петрограде в феврале 1917 года до «оранжевой революции» в Киеве в 2004-м. Рассматривая ключевые городские площади сегодняшней Восточной Европы, Хазерли приходит к выводу, что среди них появилось много «демократических» пространств с гражданскими и общественными функциями, однако, как это ни парадоксально, эти новые площади оказываются еще в меньшей степени приспособлены для демократии, чем площади советской эпохи.

ОБ АВТОРЕ

Оуэн Хазерли – публицист, специалист по политической эстетике. Автор книг «Воинствующий модернизм» («Militant Modernism», 2009); «Новые британские руины: путеводитель» («A Guide to the New Ruins of Great Britain», 2010); «Нетривиальные» («Uncommon», 2011); «Новое бесцветное» («A New Kind of Bleak», 2012).

На площади. В поисках общественных пространств пост-советского города

Представьте широкий простор большой центральной площади: вы стоите посередине, ветер безжалостно бьет в лицо. Вокруг гигантские здания из гранита и бетона, построенные строго по центрально-осевому плану. И располагаются в них, скорее всего, правительственные учреждения. Возможно, вас даже разглядывает скучающий оператор системы видеонаблюдения, греющий руки о кружку с кофе в кабинете где-то поблизости, но вы-то знаете, что лет двадцать с небольшим назад за вами могли следить настоящие агенты спецслужб. От этого пробирает мороз по коже, особенно если вам нравятся шпионские истории. На самой площади наблюдается какое-то движение — служащие курят под навесами в обеденный перерыв, нищие просят милостыню, вокруг ларьков царит суета. А если вы в Восточной Германии или в бывшем Советском Союзе, то компанию вам составит еще и неодушевленный предмет — статуя Маркса или Ленина может просто стоять, а может сурово указывать на вас, порицая за тунеядство. В других странах акценты расставляют более традиционными методами: коринфской колонной или памятником правителю, усатому генералу. Ощущение огромного неиспользованного пространства тем не менее остается; отсюда и ветер, пронизывающие порывы которого рано или поздно вынудят вас укрыться в помещении. Нет, сама по себе площадь, конечно, представляет интерес как трехмерный пережиток ушедшей эпохи, как музейная реликвия. Однако это представление ошибочно — научиться чему-нибудь в таком музее получится едва ли.

В современном урбанизме широкий простор большой площади воспринимается как нечто безвозвратно устаревшее. Даже осмотр предметов данного исследования, таких как Александерплац в Берлине, варшавская площадь Дефилад или площадь Рынек в Катовице, у большинства современных планировщиков вызвал бы в первую очередь отвращение, а потом уж мысли о том, как эти пространства облагородить. Что делать с этим кошмаром? Решение такой проблемы может объединить традиционалистов и авангардистов. Какую из указанных площадей ни возьми, каждая могла бы послужить для них примером наихудшего воплощения классического осевого принципа — формальной композиции, где все на своих местах и не допускается никаких случайностей или отклонений вроде модернистского объекта в пространстве (сегодня этот принцип подвергается критике, но все равно часто используется в других контекстах). Цель же и у тех и у других одна: обозначить границы, выстроить перспективу, показать пару дешевых трюков с масштабом и восприятием. Ни один проектировщик, будь он из «новых урбанистов» (движение почитателей канонов XVIII столетия, финансируемое компанией Disney) или зацикленный на понятии «пьяцца» урбанист современного высокотехнологичного направления, не захочет иметь ничего общего с таким гигантским, порожденным авторитарной системой монстром. Чем же обусловлено такое отторжение — исключительно эстетическим неприятием, или здесь видна политическая подоплека? Может статься, в необъяснимой бесполезности такого пространства кроется некий тайный потенциал? А, может, эти пустые пространства на самом деле удачно подходят для общественных выступлений и волеизъявлений?